Автор: В российской системе чиновник ориентирован прежде всего на начальство, а не на окружающую реальность: карьерное продвижение зависит от оценки сверху, тогда как мнение граждан воспринимается лишь как фоновый шум. Эта институциональная логика рождает парадокс: чем громче победные отчёты о достижениях, тем сильнее общественное возмущение, когда приходит настоящая беда.
В аналитической записке Евгения Ющука раскрываются механизмы этой «вертикали глухих» — от имитации диалога и кадрового застоя в пресс-службах до информационного вакуума, который неизбежно заполняется ложью оппонентов чиновника и, в результате, подрывает доверие к власти.
Аналитическая записка Евгения Ющука о деформации обратной связи в системе госуправления
В любой современной бюрократии чиновник теоретически должен обслуживать два источника сигналов: указания сверху и запросы снизу. На практике эти два канала практически никогда не равны.
Но в российской системе государственного управления дисбаланс достиг критической отметки: вертикаль власти оказалась «повёрнута» к гражданам глухой стеной, а чиновник смотрит только наверх — как его оценит начальник. Мнение граждан — если и фиксируется — воспринимается как фоновый шум, не влияющий на карьерные траектории. А мнение начальства — как единственный значимый сигнал, определяющий судьбу.
Это не просто культурная особенность. Это рациональная стратегия выживания, встроенная в институциональную логику. И именно она формирует парадоксальную медийную активность современных чиновников: они не боятся общественного мнения — они боятся мнения своего начальника о том, как это общественное мнение выглядит.
1. Институциональная анатомия: почему «верх» всегда перевешивает «низ»
За последние четверть века в России сформировалась единая вертикаль власти, в которую стройно встроены все её уровни. Система стала более чёткой, но одновременно породила системные дефекты: безынициативность чиновников, боязнь возражать начальству, предлагать более эффективные пути решения проблем, брать ответственность на себя, а зачастую и чрезмерно буквальное следование инструкциям, бесконечная оглядка на распоряжения сверху.
Почему так происходит? Ответ лежит в механизмах карьерного роста:
— Карьера чиновника зависит от благорасположения начальника, а не от удовлетворённости граждан.
— Вышестоящие «этажи» требуют постоянную отчётность и конечный результат — но «результат» в этой логике означает не решение проблем людей, а выполнение плановых показателей, спущенных сверху.
— Малейшее отступление от регламента — и чиновник «уже на скамье подсудимых». Поэтому проще отчитываться о процессе (создании рабочих групп, дорожных карт), чем реально добиваться исполнения.
В этой системе мнение граждан не является значимым карьерным ресурсом. Оно не влияет на повышение, не учитывается при аттестации, не формирует KPI. Граждане не назначают, не увольняют и не продвигают. Начальник — назначает, увольняет и продвигает. Выбор очевиден.
Как справедливо отмечают эксперты, в подобных условиях «нижестоящие чиновники начинают подстраиваться под своего начальника вплоть до того, что даже думать и рассуждать они начинают точно так же как и он». А приоритетным для такого чиновника-приспособленца становится именно интерес начальника, даже если ради этого приходится нарушать закон и права граждан.
2. Имитация деятельности: как бравурные отчёты становятся бомбой замедленного действия
Главный инструмент чиновника в этой системе — отчётность. Отчёты пишутся, показатели закрываются, фотографии с торжественных открытий объектов публикуются в соцсетях. Для начальника это сигнал: «процесс идёт, я на своём месте». Для общества — чаще всего, пустой звук.
Потому что обществу плевать на отчётность. Ему нужен результат. Граждане не оценивают количество проведённых совещаний или освоенных бюджетных средств. Они оценивают: починили ли дорогу, снизились ли тарифы, работает ли поликлиника, безопасно ли на улицах.
И здесь возникает системная ловушка. Чиновник, привыкший почти исключительно отчитываться о «позитивной динамике», создаёт информационный пузырь, который лопается в момент острого негативного события.
Пример: в регионе регулярно отчитываются о снижении аварийности на дорогах, ремонте трасс, установке камер. Но когда происходит крупное ДТП с множеством жертв на той самой «отремонтированной» трассе, общество мгновенно вспоминает все бравурные отчёты. И поднимает волну: «Вы нам докладывали о безопасности, а на деле — смерть». Еще вчера прекрасно выглядевшие бравурные цифры оборачиваются против чиновника, превращаются в компромат, потому что население видит разрыв между обещанным и реальным.
То же самое — с коммунальными авариями, ростом цен, очередями в больницах. Люди запоминают не отчёты, а свои ощущения. А еще, они запоминают своё раздражение, видя каждый раз новый отчет, противоречащий их личному опыту. И когда случается кризис, они достают из памяти все громкие заявления чиновников и предъявляют их как улики.
Так система, ориентированная на отчётность перед начальством, готовит себе же репутационную мину: чем громче отчёты как единственная публичная активность чиновника в спокойное время, тем жёстче расплата в час беды.
3. Медийная активность как зеркало страхов
Именно эта двойная угроза — страх перед начальством и страх перед общественным гневом, подпитываемым собственными же отчётами, — определяет парадоксальную медийную пассивность российских чиновников.
3.1. Страх комментария
Получить комментарии от чиновников бывает крайне сложно, а оперативно — почти невозможно. А потом часто приходит отписка.
И это не лень, суть глубже: чиновник часто не имеет права голоса, который не был бы предварительно выверен на соответствие позиции начальства. А начальству может быть некогда, или оно недоступно — и публичная ситуация развивается без позиции чиновника (зато обычно с позицией его оппонентов).
3.2. Страх резонанса
Показательный случай произошёл в одном из регионов в начале 2026 года, когда за короткий промежуток времени случилось сразу несколько громких трагедий с человеческими жертвами: гибель младенцев в перинатальном центре, смерть пациентов психоневрологического интерната и гибель подростков в пожаре в частной сауне. Местные руководители муниципалитетов, на территории которых произошли эти события, публично не высказались — ни с соболезнованиями, ни с какими-либо пояснениями. Семьи погибших остались без официальных слов поддержки со стороны глав городов.
Наблюдатели связывали это с негласным порядком, когда все комментарии по резонансным темам централизуются на уровне регионального руководства. Это позволяло унифицировать поток информации и ограничивать появление в публичном пространстве деталей, которые могли бы нанести репутационный ущерб власти. Единый канал коммуникации (губернаторский) контролировать значительно проще, чем множество самостоятельных высказываний муниципальных чиновников.
Кроме того, у местных руководителей срабатывал инстинкт самосохранения: любое слово, сказанное без согласования, могло быть воспринято как «лишнее» и привлечь внимание контролирующих органов. За громкими происшествиями почти всегда следуют прокурорские проверки и возбуждение уголовных дел, а в ходе таких разбирательств могут всплыть собственные упущения и нарушения — как текущие, так и давние. Поэтому чиновники предпочитают отмалчиваться, чтобы не провоцировать дополнительный интерес к своей персоне и своим решениям. Молчание становится для них более безопасной стратегией, чем любой публичный шаг.
3.3. Страх общественного мнения (опосредованный)
Парадокс в том, что страх перед общественным мнением у чиновников всё же существует — но не прямой, а опосредованный через начальство. Сама по себе критика в соцсетях или недовольство граждан не являются для чиновника карьерным риском. Риском становится то, как начальник интерпретирует эту критику.
В профессиональной среде давно замечена устойчивая модель поведения: чиновники всё чаще уклоняются от прямых ответов по существу, подменяя содержательный диалог имитацией общения. Любое решение, любой публичный шаг принимается не исходя из логики проблемы и интересов граждан, а с постоянной оглядкой на то, как это будет воспринято в информационном поле и не вызовет ли это волну негатива, которая докатится до вышестоящего руководства.
Чиновник боится высказаться без предварительного неформального согласования с тем, как реагирует «публика» в соцсетях и каналах. Но это не потому, что он действительно уважает это мнение или считает его значимым. Причина иная: негативный резонанс в интернете может стать сигналом для начальства — поводом усомниться в компетентности подчинённого, начать проверку, вспомнить другие «грешки».
То есть общественное мнение работает как триггер для активации вертикального контроля. Поэтому чиновник стремится не допустить самого факта скандала, а не разобраться в его причинах.
В итоге реальный диалог с обществом не строится — вместо него выстраивается система защиты от информационных поводов, которые могли бы вызвать недовольство наверху. Чиновник смотрит не на проблему и не на людей, а на то, как его действия отразятся в рапортах и докладных.
3.4. Информационный вакуум и «принятая реальность»: почему молчание проигрывает системному рассказу о реалиях
Отдельная проблема — информационный вакуум, который чиновники создают своим молчанием. Оппоненты (политические конкуренты, недобросовестные активисты, журналисты, а иногда и просто обыватели) активно заполняют этот вакуум собственной интерпретацией событий.
При этом характер распространяемой информации может быть разным:
— Злонамеренная ложь — сознательное искажение фактов с целью дискредитации.
— Недостаток информации — когда оппонент искренне ошибается, потому что официальных данных нет.
— Неспособность понять реалии — когда сложные управленческие решения (бюджетные ограничения, технические требования) упрощаются сетевыми крикунами, не умеющими в принципе понимать сложное, до плоской картинки «чиновник плохой, потому что не сделал».
Но чиновники, как правило, оставляют это непрояснённым. И здесь важно понимать: речь идёт не об «опровержении» и не об «оправдании». Оправдание — это слабая позиция, она подразумевает, что чиновник уже признал свою вину и пытается смягчить наказание. Опровержение — это реактивная защита, которая часто выглядит неубедительно и только подливает масла в огонь.
Речь в данном случае идет о спокойном, системном и регулярном донесении реальности. О том, чтобы рассказывать, как устроены процессы, какие есть ограничения, какие шаги предпринимаются и почему. Это не защита — это информирование. Это работа на опережение, или как минимум сразу при появлении темы в публичном поле, а не вдогонку.
Причём делать это вовсе не обязан лично сам чиновник. Для этого существуют пресс-службы, департаменты коммуникаций, советники по информационной политике. Их задача — переводить сложный язык бюрократии на понятный для людей, объяснять логику решений, показывать реальную картину, а не только бравурные рапорты.
Но в нынешней системе эти структуры либо парализованы, либо сами работают по тем же принципам: молчать, пока не прикажут.
В результате ложь остаётся в публичном поле. Она повторяется, обрастает «подтверждениями», тиражируется в соцсетях и СМИ. И постепенно становится «принятой реальностью» — даже если изначально была полностью недостоверной. Население, лишённое альтернативной версии от официального лица, начинает верить этой лжи. А чиновник, который мог бы всё прояснить спокойным и честным рассказом (помогая и себе самому), молчит — и тем самым позволяет этой лжи укорениться.
Так в обществе копится негативный фон, который чиновник не отслеживает, не оспаривает и не гасит. Он просто не видит его — потому что смотрит наверх, а не вокруг. И когда случается острый кризис, этот накопленный годами негатив обрушивается на него внезапно и мощно, как лавина, которую он даже не заметил, как она росла.
Внезапность этой атаки, порой способной полностью «смыть» чиновника подобно селевому потоку — прямое следствие годами выстроенной глухоты. Общество давно накопило обиду, но чиновник узнаёт об этом только в момент, когда его репутация сметена, а начальство ищет, кого назначить виноватым за публичный гнев населения.
3.5. Кадровый тупик: кто идёт в пресс-службы, работающие с такими установками?
Но даже если у чиновника возникнет желание наладить системный диалог (или если его вынудит к этому начальство), он столкнётся с ещё одной проблемой: кадровой.
Пресс-службы государственных структур в большинстве своём комплектуются людьми, которые:
— привыкли работать строго по регламенту и не проявлять инициативу;
— боятся делать шаг в сторону без письменного согласования;
— не имеют навыков реальной работы с общественным мнением, поскольку их обучали лишь «освещать праздники», «подсвечивать отчёты», как максимум, и то встречающийся редко — «закрывать негативные инфоповоды» (т.е., «бежать за ушедшим поездом»);
— часто приходят на эти должности не из журналистики или связей с общественностью, а из других отделов и сфер — как «свои» люди, которых можно контролировать. А то и вообще рассматривают пресс-службу как синекуру и просто не умеют не то что справляться с проблемами, а вообще их видеть, хотя бы немного заранее.
В результате пресс-службы такого рода оказываются не способны к реальной работе — к системному мониторингу настроений, к проактивной коммуникации, к разъяснению сложных решений. Их сотрудники зачастую не понимают, как работает медийная среда, не владеют современными инструментами, не умеют говорить на языке аудитории.
Они умеют только согласовывать пресс-релизы и отписываться от критиков.
Стройные ряды позитивных материалов СМИ, словно написанных под копирку, при практически полном отсутствии разъяснительной работы — фирменный почерк такой публики. Журналисты нецензурными словами в кулуарах ругаются на таких «специалистов», но начальство считает их «очень профессиональными» — вероятно, за похвалу начальника в релизах.
Но кто согласится работать в таких условиях? Те, кто готов к пожизненной роли «фильтра», а не «моста». Те, кто не стремится к профессиональному росту, а ищет стабильности и защищённости (хотя, в госструктурах стабильность очень условная — вылететь оттуда можно довольно быстро, а при смене управленческой команды — и просто моментально). Те, для кого главное — не допустить ошибки, а не сделать работу хорошо одновременно и для начальника, и для населения.
Именно поэтому даже когда руководство заявляет о необходимости «открытости» и «диалога», на уровне пресс-служб эти лозунги разбиваются о кадровую реальность: люди, занимающие эти позиции, либо не могут, либо не хотят работать по-новому. А те, кто мог бы (проактивные, амбициозные, профессиональные), либо изначально не идут в госструктуры, либо быстро оттуда уходят, столкнувшись с бюрократическим сопротивлением и бесконечными согласованиями.
Так система воспроизводит сама себя: чиновник смотрит вверх, пресс-служба смотрит на чиновника, а общество остаётся без внятного рассказа о реальности. Потом наступает нечто серьезное — и карточный домик мнимого благополучия начальника сыплется очень быстро.
Помимо чисто медийной ситуации в глазах населения, «работа» пресс-служб, плодящих бравурные релизы и не занимающихся разъяснением действий чиновника для населения, может сделать более вероятными и еще более критичные для госуправленца события. Если силовые структуры начинают плотно заниматься чиновником, они обретают дополнительную опору за счет материалов оппонентов, не перекрытых своевременно пресс-службой чиновника. Такая опора делает действия силовиков в глазах населения более оправданными и дополнительно развязывает им руки.
4. Имитация диалога: когда «слышать» на самом деле означает «отчитаться»
В этой системе обратная связь с обществом превращается в ритуал. Общественные слушания проводятся «для галочки», результаты подгоняются под желаемый результат, а жители перестают верить, что их мнение действительно будет учтено. Обращения граждан отрабатываются «на отвали», а на запросы СМИ чиновники присылают бессодержательные ответы. Население постепенно закипает, а оппозиция подбрасывает топливо под этот котел. Когда это закипание касается неполитических вопросов — «верху» проще заменить чиновника, набравшего на себя негатив.
При этом растёт новый канал коммуникации — через блогеров, короткие видео, региональные инфоповоды. Это традиционная для России модель жалобы наверх, но в новой цифровой форме.
Но это не диалог. Это система постоянно запаздывающего кризисного реагирования, где внимание к проблеме возникает только тогда, когда она становится слишком громкой, чтобы её можно было игнорировать.
5. Петля обратного удара: отчётность как компромат
И здесь замыкается главный круг. Чиновник, привыкший отчитываться о достижениях, в момент кризиса сталкивается с тем, что его собственные отчёты становятся его же «обвинительным заключением».
Общество помнит: в прошлом году отчитывались о «беспрецедентных мерах по безопасности», а теперь — трагедия. Отчитывались о «полной готовности ЖКХ к зиме», а теперь — десятки затопленных подвалов и оставшиеся без тепла дома.
Население не прощает разрыва между словом и делом, когда этот разрыв начинает причинять населению неудобства, и тем более, вред.
И когда случается остро-негативное событие, население не просто требует ответа — оно «предъявляет квитанцию» за все предыдущие обещания.
Чиновник оказывается в ситуации, где его отчётность, которая ещё вчера была его карьерным активом, сегодня становится доказательством некомпетентности или, хуже того, вранья.
Заключение: институциональная ловушка
Система, в которой чиновник ориентирован исключительно на начальство, а его пресс-служба — на чиновника, порождает шесть закономерных следствий:
1. Граждане перестают быть значимой аудиторией. Их мнение не влияет на карьеру, а значит, не влияет на решения.
2. Отчётность подменяет реальные результаты. Чиновник отчитывается о процессе, а не о решении проблем. Общество это видит и копит разочарование.
3. Медийная активность становится реактивной и защитной. Чиновники не строят диалог — они отбиваются от атак. Не говорят на опережение — молчат до последнего. Но молчание в кризис оборачивается ещё более жёстким ударом.
4. Информационный вакуум заполняется ложью. Оппоненты — по причинам от незнания до злого умысла — создают свои версии. Чиновник не рассказывает реальность спокойно и системно, а пресс-служба не умеет или не может этого делать. Ложь укореняется и становится «принятой реальностью».
5. Пресс-службы не способны к реальной работе. Они укомплектованы людьми, которые боятся инициативы и не владеют современными коммуникационными инструментами. Проактивные кадры не идут или не задерживаются в такой системе.
6. Бравурные отчёты превращаются в компромат в момент беды. Общество сравнивает обещанное и реальное — и предъявляет счёт. Это делает чиновника уязвимым не только перед начальством, но и перед публикой, которую он привык игнорировать.
В результате к моменту острого кризиса чиновник сталкивается с внезапным и мощным общественным гневом, который формировался годами: из разочарования, из непрояснённых обвинений, из обещаний, которые не стали реальностью.
Он не понимает, откуда такой шквал — ведь он всегда «честно отчитывался» и «делал всё по инструкции». Но общество оценивает не инструкции, а результат. И результат в глазах людей оказался нулевым или негативным.
Пока карьера чиновника зависит от благорасположения одного человека (или небольшой группы наверху), а не от качества решения проблем граждан, эта конструкция будет самовоспроизводиться. Граждане будут продолжать жаловаться через блогеров. Чиновники — продолжать смотреть наверх и не замечать, как внизу нарастает лавина. А пресс-службы — продолжать имитировать деятельность, с исключительной целью радовать начальника, вместо того чтобы ещё и системно доносить до населения реальность, при этом создавая начальнику «броню», которая понадобится в кризисный момент.
************
